Они служат науке

 

Они служат науке

"Сердца моего боль" - о человеческих и собачьих судьбах. О любви и преданности. О человечности и жестокости. О надежде. Изумительный рассказ Елены Типикиной, трогательный и человечный.



   «Они служат науке» — так называется памятник, который появился на территории центра Илизарова. Бронзовая собака установлена на постаменте из красной яшмы. Автор – Людмила Лапердина, создатель скульптурных групп «Родители» в Горсаду и «Хоровод» в Детском парке.

      «Я хотела показать любовь к животным, что собака — это друг, — рассказывает Людмила, — Чтобы скульптура вызывала добрую улыбку, жалость и сострадание, но не превратилась в мемориал».

 

 

Они служат науке 

Вот такая новость в местной газетной новостной заметке от приятелей детства прилетела ко мне по электронной почте из города Кургана. К заметке прилагалась и картинка. Жёлтая собачка бодро восседает на красном булыжнике в окружении улыбчивой детворы. На лапе у собачки – знакомая цилиндрическая конструкция из проволочных колец, поперечных спиц и винтиков.

Эта, казалось бы, малозначительная новость меня надолго зацепила, как назойливая заноза, как зазубренная блесна, постепенно цепляющая всё глубже и глубже поверхностную царапину первого впечатления.

 

По крайней мере, душевный покой в связи с этой новостью я отчасти потеряла и несколько месяцев кряду на досуге безостановочно ворошила память и совесть первых лет моей жизни.

 

Жаль мне стало того, что новый памятник «собаке – служителю науке» в городе Кургане (по моему личному разумению) мало сказать – неважный.

Просто вызывающе – плохой. Не надо бы и вовсе устанавливать таких несерьёзных памятников по столь серьёзному поводу.

Либо же, если уж и выдумали подобный персонаж для ободрения маленьких пациентов (у собачки лапка тоже бобо), поселите его в детском городке больницы с табличкой «дружок поправится». Но эта, вот ЭТА собака – разве ОНА – «служитель науке», как оказалось при прочтении таблички на постаменте?

 

В этом памятнике (провинциальном младшем брате вульгарных церетелиевых столичных зверюшек) – во всём подмена и подлог.

В нём нет художественного мастерства и даже намёка на интерес к анималистическому жанру скульптуры, нет ни капли серьёзного отношения к подопытным собакам, сложившим свои кости и шкуру к подножию науки об остеосинтезе, к экспериментаторам-врачам, к хирургам-ортопедам и их возвращённым в здоровую жизнь бывшим инвалидам-пациентам, уважения тоже нет.

 

Собака эта курганская, очень небрежно вылепленная в стиле «я старший брат Шарика из Простоквашино», служит науке в этом монументе неправдоподобно бодро и легкомысленно.

 

Примерно так же молодцевато, как служит гуманистическим идеалам иной раздолбай-студент, прогулявший уже к Рождеству всю январскую стипендию. С таким же вот напускным лихим и героическим выражением студент явился бы на станцию переливания крови. Пришёл, увещевая себя пользой дела, сдать стакан красной за бесплатный обед и за чек с достаточной суммой на опохмел себе и товарищам.

Солиден в памятнике разве что только постамент из яшмы. Дорого – богато. Благодарность весом сразу в тонну яркого поделочного уральского камня.

 

Жаль того, что безоговорочно вошла в моду времени потребность вызывать «жалость и сострадание», но при этом жалость стараются вызвать мимолётную, всеми силами избегая «мемориальной» долгой памяти. То есть, обдуманной и взвешенной благодарности, с полным принятием личной ответственности за историю.

 

А я вот, так уж вышло в моей жизни, помню и самого доктора Илизарова и его ДРУГИХ подопытных собак…

 

Я родилась, в зауральском Кургане и там же росла первые десять лет. В Кургане резвилась во все летние и зимние каникулы без родительского надзора, всячески нервируя и огорчая мою бабушку, мечтавшую о прилежной благообразной внучке, а получившей на воспитание отпетого сорванца, безоговорочно осуждаемого всем матриархальным родственным кланом во главе со вдовой священника, моей прабабушкой.

 

Мама, родившая меня в самом затрапезном курганском роддоме, вскорости совсем вернулась к мужу в Самару, доучиваться в самарском институте, оставив меня на бабкино попечение и навещая между сессиями.

Хорошо помню жёлтый сталинский дом, стоящий углом, буквой «Гэ» в центре города и первую стаю сверстников в песочнице. Стаю выпасали бабки. С яслями в Кургане была напряжёнка.

 

Бабки попеременно и увлечённо «страмили» (местное слово, нечто усреднённое между срамить и стремать) то нас, своих внуков и внучек в этом ящике с песком и жестяным столбиком – мухомором, то ужасного неведомого «илизара», какая-то женщина которого «совесть совсем потеряла» и «своими моськами всю песочнику дитЯм обгадила». Что за женщина выгуливала собачек «илизара» в том дворе мне неведомо, но «мосек» хотелось увидеть отчаянно!

 

Все без исключения кошки и собаки меня восхищали до восторженного обожания. Счастьем было приласкать живую собаку.

 

Но собаки, особенно породистые, были в диковинку, не было тогда у людей собак в таком количестве, в каком можно увидеть их в наше время. «Мосек» я так и не увидела, хотя вглядывалась старательно в угловой подъезд дома, куда показали пальцем.

А вот живого «илизара» увидеть мне довелось.

 

Бабка упрямо втемяшила себе в голову, что внучка у ней, то есть я – растет инвалидом. С «кривыми ножками от рахита». Рахит я нажила, соответственно, по причине вынужденной разлуки с безответственной матерью-студенткой. По приезду мамы мои кривые ножки стали яблоком раздора и яблоком такой обоюдно обидной горечи, что был реализован весь дворовый блат.

 

Меня за ручку повели в ТОТ угловой подъезд… Что меня ведут на показ к «Илизару» я уже знала. Там, на ковре, страшный усатый мужик властно велел меня раздеть догола, снять с меня трусы и поставить на ковёр перед ним.

После чего нарисовал на моих коленках пятнышки химическим карандашом, велел сесть – встать – нагнуться, побежать на месте и, шлёпнув по попке, отправил к маме и бабушке восвояси. Приговор был (как гласит семейное предание), что то вроде «глупости какие говорите!».

 

Этого усатого «илизара», заставившего меня стоять перед ним голышом на ковре, я мрачно возненавидела. В моём воображении этот человек надолго запечатлелся как противный злодей, который так и норовит ребёнка напугать и замучить, подобно усатому Бармалею.

 

В том же бабушкином дворе немного погодя поселился прекрасный рослый пёс, всеобщий баловень, любимец детворы и весельчак. По виду, как я помню, он был гончего племени, вислоухий, ржавой масти с чёрным чепраком. Собака была славная. Здоровался со всеми жителями, копошился и играл в палки с нами, детьми и заслужил благоволение двора, в котором старшие парни ему даже построили основательную деревянную будку. Против моей страстной дружбы с этой собакой бабушка не возражала, напротив. В лице этой собаки она получила неожиданного союзника и дополнительный рычаг воздействия на меня, неугомонную. Откладывала для собаки жилки и хрящики, вручая мне на лакомство для моего ушастого дворового друга, если только я была послушна и исполнительна с ней. Я старалась угодить бабушке, как могла. Это счастье пусть частичного, но обладания большой и красивой собакой, заметно дружески выделявшей меня изо всех детей двора – меня окрыляло. Я была «ленка – собачья мама», и я была счастлива!

 

Всё кончилось горем. Собака однажды утром попросту исчезла из нашего двора. Бабки на скамейках долго  и яростно вовсю срамили «бесстыжего семёна (ивана, петра, николая?)» сдавшего общественную дворовую собаку на «опыты к илизарову». Собаку, нашу собаку этот проклятый «семён», уйдя в запой, обменял на денежные знаки. Я очень остро помню и названную цену моему безутешному горю – десять рублей. Ровно столько стоил мой первый велосипед, который мне тотчас подарила бабушка, искренне пытавшаяся меня развлечь и утешить. Велосипед, конечно же, очень обрадовал, но…. Разве МОЖНО было сравнить эту прежде желанную игрушку и утрату Любимого Друга? Я продолжала горько плакать тайком в опустевшей деревянной будке. Пока однажды её не разобрали на дрова. Воду в ванной в тех квартирах нагревали дровяными титанами.

 

Чуть повзрослев, я стала обращать внимание на объявления по местному радио. Радиоточка извещала население города и области что в день «такой-то» клиника доктора Илизарова в посёлке Рябково будет производить закупку молодых и здоровых собак для «научных целей» у этого самого населения.

К радиоточке у уже начитанного и не по годам развитого советского ребёнка было неоспоримое доверие. «Научные цели» надолго (как казалось) оправдали и утрату любимой собаки и сгладили горечь этой памятной утраты.

К тому же, диктор оповещал население торжественным голосом, что внушало надежду на то, что судьба моего незабвенного ушастого пса сложилась не менее важно и торжественно. И что его служение научной цели – это очень важная задача, которую ему там, в научном центре поручат. И с которой он, конечно же, справится, и о нём непременно напишут в газетах, как писали о собаках – космонавтах.

 

Доктор Илизаров продолжал существовать в моей жизни как вечно обязательное пугало. Стоило прийти с гулянки домой в ссадинах и синяках, с ободранными коленками, как тотчас раздавалось гневное: – «Ты, такая-сякая, в Рябково к Илизарову хочешь попасть? Так попадёшь, когда руки-ноги переломаешь себе!».

Что в Рябково есть специальная больница для плохих девчонок и мальчишек, которые ни во что ни ставят заботливых родителей, про то знали все. Без преувеличения все сверстники.

 

Став чуть постарше и поумнее, точнее – повнимательнее и помобильнее, раздвинув границы маленького родного двора до соседних с ним скверов, улиц и площади, я уже стала замечать, что не все дети и не все люди такие же как я и сверстники нашей дворово-школьной банды.

Не все ловкие стройные и отчаянные индейцы и казаки-разбойники. Не все лазают по деревьям, сараям и крышам гаражей и не все прыгают в жёлтый Тобол с песчаного берега вразбег. Грустные улыбчивые медленные люди и ещё более медленные, чем взрослые, неуклюжие дети с костылями, с белыми марлевыми цилиндрами на ногах встречались на улицах Кургана нам очень часто.

Странное чувство вины перед ними, как помнится, возникало у меня в раннем детстве.

Очень острой жалости и неловкости от случайной такой уличной встречи и чувство стыда за свою обезьянью ловкость, которой я бравировала напоказ при всяком удобном случае.

Их было… много таких необычных людей вокруг нас, как оказалось. В кино и городском саду, в музее и на лесных озёрах. Людей взрослых и детей на костылях. Часто – людей с очень короткими, уродливыми ножками и пугающими железными конструкциями на этих слабых ногах. Долго я не отваживалась спросить у взрослых – что же случилось с этими людьми? ПОЧЕМУ они на костылях, а их ножки так изуродованы и насквозь пришпилены железными спицами к блестящим обручам?

Однако, однажды – отважилась. И услышала в ответ: «А они лечиться к Илизарову в Рябково приехали».

Вот тогда не раз обещанная мне бабушкой угроза попасть к «илизарову в рябково» вдруг обрела достоверные очертания вполне возможной реальности.

 

К моим девяти годам (в 1975) родители объединили две комнаты, бабушкину и мамину, выменяв на них двухкомнатную квартиру в том самом Рябково, посёлке городского типа. В ближайшем пригороде Кургана, куда ходил троллейбус, и где в досягаемой близи стеной стоял прекрасный сосновый лес с лесными карьерами и озёрами. Счастливое лето, как казалось, ожидало меня!

По странной случайности доктор Илизаров снова оказался соседом по подъездам.

В самом простом сером кирпичном доме на улице Карбышева, поперечно примыкающей к началу огромного больничного квартала.

Знаменитого Центра ещё не было, был гигантский пустырь со стройкой и зияющим котлованом посредине. Была длинная больница с рядом корпусов, часть из которых были старыми и оштукатуренными. А часть – современными панельными серыми зданиями с большими окнами. По вечерам в этих окнах ярко горели магические яркие, как космические прожекторы, операционные лампы и фиолетовые мерцающие светильники.

Там, наконец-то, я и увидела Илизарова в компании с его «моськами» – маленькими бойкими собачками чёрно-белой масти. Вечерами он прогуливал мосек по бульвару вдоль больницы. Их у него было две, как припоминается.

 

ТАМ, в Рябково я и напугала и разозлила знаменитого доктора.

Мама и её новый ленинградский муж в самом начале того лета исполнили мою сокровенную мечту. По случаю успешного окончания третьего класса с хорошими оценками мне купили складной велосипед. Один из первых в ту пору. Модную, и как казалось, немыслимо крутую новинку сезона. Привезли из Ленинграда эту складную «Каму» и осчастливили меня. Мою тяжёлую «каму», ненаглядную и драгоценную, мне, девятилетней пацанке, приходилось самостоятельно спускать с пятого этажа (я скатывала её по ступеням с грохотом) и взволакивать обратно, обливаясь потом и тяжело считая пролёты лестницы наверх. «Кама» была мной кропотливо тюнингована по самой последней дворово-пацанской моде:

В спицы в строгом геометрическом порядке были вставлены палочки от мороженного, крашеные чернилами в красный цвет, цветной изолентой трёх цветов намотаны чередующиеся полосы на раме, а руль был обшит оранжевым искусственным мехом. Этого было мало. Была ослаблена цепь.

Цепь на велосипеде у лихого ездока должна была свисать, как небрежно спущенные штаны на рэпере. Так она и свисала. И однажды меня совсем некстати подвела. Я разогналась вниз с горы, точнее с холма вдоль больницы, разогналась сильно и с леденящим ужасом осознала, что цепь слетела, тормозов, соответственно, нет, а впереди меня на узкой пешеходной асфальтовой тропинке маячит знакомая фигура с маленькими собачками на поводках. Эту спину я попыталась обогнуть, но всё таки зацепила рулём, завопив и кувыркнувшись со своим велосипедом на заскорузлый газон.

 

Это был ИЛИЗАРОВ. Сам. Своей важной представительной персоной.

 

В последнюю секунду он обернулся. Руль моего тюнингованного и разогнанного во всю прыть дристопала угодил ему в пузо….

 

Я услышала то, чего так боялась – грозную ругань этого усатого мужика! «Чортовы дети» – было самым добрым словом в его монологе. К своему ещё бОльшему ужасу, я услышала вот что: «Я бабке твоей всё сегодня расскажу, она твой паршивый велосипед выкинет с балкона. Дрянь ты рыжая, такая ты сякая!».

 

Было страшно. Страшно того, что ЭТОТ – точно расскажет. А бабка моя, точно – выкинет.

 

Назло матери и её новому мужу выкинет с балкона. Со словами: «На твоём поганом вовкином велосипеде ребёнок чуть насмерть не захлестнулся!». Всё, однако, обошлось.

На велосипеде я гоняла всё дальше от дома по микрорайону и однажды издалека услышала собачий лай. Скулили, лаяли и выли не одна, не десять, а гораздо больше собак! Далеко за корпусами больницы, где высилась труба котельной, довольно большая площадь земли была обнесена глухим забором. В заборе были глазки и щёлочки.

УЖАС сковал меня… за забором в маленьких вольерах – клетках помещались собаки. Рядами клеток. Ровные ряды следовали один за другим. Одни собаки лежали обречённо, вторые как-то неловко, припадая и прискакивая, передвигались по клеткам, волоча свои лапы с металлическими конструкциями, надетыми на конечность.

Третьи – были без аппаратов на конечностях, но их лапы были уже изуродованы. Искривлены, укорочены. Они все беспокоились. Скулили и подвывали. Лаяли хором. Возможно – ждали кормёжки. Вонь стояла очень острая, такая же, как от автозверинца, приезжавшего летом на старый заброшенный курганский ипподром. Медленно продвигаясь вдоль забора, я увидела и САМОЕ страшное. Небольшой домик и разномастные трупы мёртвых собак возле него. На домике было написано: «ПРЕПАРАТОРСКАЯ».

 

Мне было девять лет. Я читала уже очень много книг и отчётливо, ОСТРО и именно в этот момент своего почти случайного открытия поняла что же такое: «служить науке». Кроме того, я уже знала, что люди на костылях так часто встречаются нам в посёлке Рябково не потому, что все они свалились с велосипедов, крыш и деревьев в соседних дворах, а потому, что большинство из них – инвалиды, приехавшие в Курган к Илизарову со всех концов земли. И многие из них уедут отсюда на прямых здоровых ногах. И, возможно, на велосипедах. Таких же, как мой.

Этот виварий стал местом моего постоянного скорбного паломничества в то лето. Я навязчиво, едва ли не каждый вечер, сквозь глазки в заборе следила за перемещением собак. Некоторым, особенно симпатичным собакам, я особенно симпатизировала и переживала за них – особенно сильно.

 

И теперь я сознаюсь – дважды в то лето я совершила преступления против науки. Я выпускала здоровых собак из приёмного пункта – двора с воротами. В первый раз я просто распахнула ворота настежь, замок был лишь накинут на петли. Не закрыт. Распахнула и без оглядки унеслась прочь на своей «Каме». Во второй раз поздно вечером, в сумерках мы с моим одноклассником и другом, которого я посвятила в мою тайну, спилили тонкую дужку замка ножовкой, полотном по металлу. Полотно по металлу принёс мой друг. И так же умчались. Рассказать о поступке взрослым было и страшно и стыдно. Не совершить поступка было мучительно – ведь живые разномастные собаки во дворе были ещё пока свободны и здоровы!

 

Поразительно, что именно тогда приоритеты моих острых переживаний были уже, в общем-то, расставлены. Собак, «служителей науки», было жаль до слёз! Но людей с больными ножками, беспомощных и грустных мальчиков и девочек на костылях, взирающих на нас, здоровых и ловких сверстников с кроткой и недоверчивой завистью было, безусловно, гораздо жальче.

Рябковское лето окончилось моим осенним переездом в Ленинград к маме и её новому мужу. Никогда я больше не была там, где располагался старый виварий. Только раз, спустя годы, и довелось побывать в Рябково, на могиле моей прабабушки, покоящейся на одном рябковском кладбище с теперь уже почившим доктором Илизаровым.

Там, в Рябково – могила и моей ложной сентиментальности в отношении к животным, честно, трудно и болезненно изжитой в раннем детстве.

Я по-прежнему очень люблю и жалею животных. Собаки и кошки живут в моём доме и с удовольствием холёных баловней валяются в моей кровати на правах товарищей, друзей и любящих членов семьи. К их потребностям я часто внимательнее, чем к своим собственным.

Собакам на службе человека время от времени я посвящаю печатное похвальное слово.

О докторе Илизарове, прославившем закрытый некогда провинциальный промышленный городок на весь мир, написано уже очень много. Его результативный метод, спорный ли, бесспорный ли, принят на вооружение ортопедами во всех или почти во всех странах. Метод постановки аппарата Илизарова на конечности людям уже никого не удивляет.

Новый виварий на триста пятьдесят собак, как гласит вездесущий гугл, самый совершенный и комфортабельный для животных опытный виварий в Европе. Он сияет кафельной чистотой и превосходно оборудован операционными и лабораториями. Методики операционного вмешательства непрерывно совершенствуются в лабораториях вивария Илизаровского научного центра. Молодые врачи учатся сверлить, выправлять и сращивать сломанные собачьи косточки прежде нежных детских костей, дабы тщательно освоить верный навык и не допустить погрешности или ошибки при лечении человека.

Воинственные радикальные зоозащитники и сентиментальные девушки в телевизоре и социальных сетях неистовствуют, плачут навзрыд и требуют запрета опытов на собаках.

 

Им очень жаль собак. Родителям детей-инвалидов жаль своих и чужих детей, ради которых страдают собаки, дающие их детям шанс и надежду на исцеление. Им, поглощённым своим горем, отчаянием и надеждой, часто некогда даже мимолётом отдать в памяти и совести малозночительную, в сущности, мысленную дань благодарности подопытным собакам.

 

Всё катится своим порядком, своей чередой.

 

Вот только памятник собаке – мученику науки, послужившей своими костями во благо человека – плохой. Очень уж он легкомысленный.

 

Я по-прежнему горячо благодарю в своей памяти тех, грустных и криволапых собак за дощатым  забором.

 

У меня, в моей душе, вображаемый памятник им отлит из тяжёлого чёрного металла.

Тонкой работы, тяжёлый, искусно сделанный памятник на простом тёмном и низеньком прямоугольном постаменте. Лежащая гончая собака, мой друг детства с грустным и терпеливым выражением на своей доброй морде. Собака, у которой нет надежды. Нет права отказаться от своей участи. Собака, которую можно обнять виновато и приласкать с благодарным словом, сказанным беззвучно.

 

И вокруг этой собаки – стелы с именами людей, которым эти собаки сослужили свою горькую верную собачью службу.

 

И эта собака в моем воображении – несомненный МЕМОРИАЛ, который так малодушно побоялась увидеть и изваять автор бессодержательного бронзового пёсика.

Мемориал с тысячами имён ЗДОРОВЫХ людей, которые детьми приехали в курганский посёлок Рябково на костылях, но обрели тут здоровье и научились прыгать через лужи.

 

Автор: Елена Николаена Типикина

Источник: Форум СССР – Современный Служебный Спортивный Ризеншнауцер

Ссылка: http://riesenschnauzer.mybb.ru/viewtopic.php?id=1385

 

P.S. Цитата с «форума СССР»: … хороший экспериментатор всегда любит свое подопытное животное

- какое СТРАННОЕ предположение......

бережет – да, но... любить? я много раз говорила ОБ ЭТОМ с людьми, кто в вивариях доставлял страдания животным ради своей социально важной работы.

да и сейчас я знаю таких людей.

одного – совсем близко. Это Толя, муж Ляли и хозяин Ебилды, это ОН пожалев подкидыша Дусю, взял его в дом себе на диван – на голову. И балует неимоверно.

- а в советское время Толя в госвиварии секретной закрытой лаборатории разрабатывал антидоты против боевых отравляющих веществ.

собак в количествах СОТНИ голов регулярно травили цианидами, затем пытались всячески спасать, разрабатывали антидоты к ядам.

комментарии нужны? 

к подробностям его работы (их научный отдел имел Госпремию за результаты работы и в качестве побочного изобретения открыл и целебные свойства Димексида, изначально – антидота в его военно-советском прошлом)  

лица у людей, имевших опыт работы в подобных научных вивариях в ответ на такой вопрос (а не жалко?) сразу становятся непроницаемо-суровыми, каменными.

- и ответ всегда один: "чтобы не сойти с ума, нужно научиться отстранятся от этих животных. Это рабочий материал, а высшая цель – отработка приемов спасения людей. Мы НИКОГДА не переживаем страданий этих животных ни близко, ни эмоционально, иначе... работа будет попросту невозможной".

И при этом дома, со своими собственными собаками – совсем другое, любовь, забота и внимание, жалость и беспокойство о собаке и личные отношения.

 

P.P.S. http://www.kurgan.ru/news_obschestvo/v_kurgane_otkrylsya_pamyatnik_podopytnym_sobakam.html

 http://youtu.be/7kIkL-fc5p4



Создан 14 дек 2014



AdMir ЗооРынок.com.ua - Покупка, продажа животных Интернет-журнал ПЕСИК; разнообразная информация о породах собак; лучшие питомники Украины и зарубежья; советы ветеринара, кинологов, зоопсихолога; веселые истории и забавные фотографии; щенки на продажу, вязки; форум; каталог сайтов о собаках. Мы на Питомец.ру Rambler's Top100 Орловский Клуб Собаководства 'Алиса', форум, доска объявлений, элитные питомники, лучшие собаки России Рейтинг@Mail.ru
Зоопсихолог
Zooweb.ru - сайт для зообизнеса! Украинский портАл Одежда от Натальи Марковой Всё об экологии в одном месте: Всероссийский Экологический Портал Доски объявлений Новосёл.ру Экзотические животные у вас дома. Не забыты и собаки, кошки, грызуны, попугаи, аквариумные рыбки и лошади. Авторские виртуальные , открытки с животными Каталог пород собак бультерьер портала: - бультерьер Zoo Life - Все породы кошек и собак с фотографиями.+ Рейтинг посещаемости ЗОО сайтов: ZooLife-TOP
Дрессировка собак с проблемным поведениeм в Желтых страницах СНГ. Объявление : Профессиональная дрессировка собак - зоопсихолог, судья-дрессировщик Google+ Киевский Форум Объявления щенки, собаки. Породы собак. Питомники собак